добрый биоробот


Трудно поверить, но, если предположения учёных каким-то необычным образом подтвердятся, то окажется, что предки китайцев, чеченцев, басков и индейцев навахо порядка 12 тысяч лет назад говорили на одном и том же языке.
…Машину времени ещё не изобрели, поэтому проверить достоверно те или иные гипотезы сложно. Есть ряд методик, которые позволяют выявлять родственные языки и глубину времени их отделения друг от друга (глоттохронология, математические модели, сопоставление базового словаря и т.п.). То есть как обычно происходит: сначала группа людей говорит на одном языке; потом происходит расселение по тем или иным причинам (вражда; поиск лучшей доли; культурологические причины; недостаток средств пропитания или иных условий для жизни), и какая-то часть этой группы уходит на другие территории. Вероятно, там они встречаются с другим населением, их общение может происходить мирно, и тогда говорят о таком явлении, как адстрат (естественное смешивание языков — мы заимствуем слова из речи окружающих, они из нашей, даже если в обыденной ситуации мы говорим на разных языках; такие процессы происходят и поныне, только более глобально); либо пришлое племя «поглощает» автохтонов (коренных жителей), они сливаются с завоевателями и говорят на их языке — это суперстрат; возможен также субстрат, когда пришлое племя (завоеватели или просто незваные гости) начинает со временем говорить на языке местного населения, но этот язык подвергается сильному влиянию гостей (такое около пяти столетий назад произошло с болгарским языком). Проходит около тысячи лет, и язык ушедшей части племени изменяется практически до неузнаваемости. Если миграций нет, то язык может законсервироваться и почти не меняться (так, например, произошло с исландским языком: носители современного исландского почти без проблем понимают тексты тысячелетней давности), но как правило, изменения всё же происходят, и причин тому может быть множество (влияние соседних языков, культурно-политические изменения, прогресс, влияние информационных технологий, торговля); в случае миграций такие изменения ещё более интенсивны.

Лингвистам очень хочется, чтобы у человечества был один праязык, из которого произошли все остальные языки. Было бы очень легко «придумать» миграции, благодаря которым возникли бы современные многочисленные языки и диалекты. Но, очевидно, не всё так просто, и учёные будут ещё очень долго спорить. По моим предположениям, очагов возникновения связной речи было сразу несколько: один в центральной Африке, другой на территории современного Китая; могло так сложиться, что очагов было ещё больше, но эти были основными. Но это лишь типологические предположения, которые подкрепляются некоторым количеством сведений исторического, антропологического и этнографического порядка.
Сейчас условно приняты понятия макросемьи и праязыка. Макросемья — это условно объединяемая группировка большого количества языков, куда включаются те языковые семьи, для которых родство точно установлено и тщательно доказано. Праязык для такой макросемьи — это с какой-то долей правдоподобности реконструируемый язык, который дал начало остальным языкам макросемьи.
В настоящее время говорят о трёх основных макросемьях: ностратической, сино-кавказской и австрической. Ностратическая включает сразу шесть (или семь, по другой гипотезе) языковых семей: родственными оказываются русский, древнегреческий, французский, таджикский, грузинский, тамильский, туркменский, якуткий, венгерский, эстонский, арабский, древнеегипетский, монгольский и многие другие языки. Сино-кавказская подразумевает родство сино-тибетских языков (китайский, тибетский, бирманский), абхазо-адыгских и дагестанских и сближает их с такими языками, как кетский на Севере, баскский в Испании и бурушаски в Пакистане, а также вымершие хуррито-урартские древних царств и предположительно шумерский. Наконец, австрическая макросемья объединяет австроазиатские языки (вьетнамский и кхмерский — самые крупные представители), большое количество австронезийских языков (индонезийский, тагальский и ещё множество языков островов Тихого океана) и тай-кадайскую семью (тайский, лаосский и многие другие). Я не буду рассказывать об америндской макросемье и гипотетических объединениях языков в Африке и в Австралии, потому что гораздо меньше знаю о них.
Повторюсь, что родство языков внутри этих семей лишь предполагается, и ниже объясню, почему так. Даже существование ностратической макросемьи, которой посвящены сотни исследований, для праязыка которой уже составлено как минимум три крупных словаря, для которой внутреннее родство уже представляется более-менее убедительным, пока ещё не принято всеми учёными; есть как ярые последователи, так и ярые противники. Понятное дело, что для сино-кавказской и австрической макросемей утверждения о родстве ещё под большим вопросом. Для учёных очень соблазнительно создавать модели соответствий между словами и грамматическими моделями языков, территориально и хронологически очень далёких друг от друга. Ведь удивительно не только узнать, почему русское мама похоже на вьетнамское mẹ, но и находить менее базовые, но тем более интересные параллели: русское буря, уральское реконструируемое *purka (откуда заимствованное из финского рус. пурга), тюркское слово, давшее начало заимствованию буран, а также слово, которое встречается в ряде афразийских языков со значением «песчаная буря». Реконструкции производятся на основе точных параллелей в сотнях живых и мёртвых языков.

Откуда вообще возникло желание реконструировать праязыки? Понятное дело, когда обнаружились совпадения в словарях, количество которых было настолько велико, что простым совпадением уже не объяснишь. Но кроме этого, находились интересные детали и в грамматиках. Если даже не учитывать похожие структурные черты (спряжения, падежи как факты), то в самом звучании морфем наблюдаются такие совпадения. Например, звуки N и S как форманты прилагательных, родительного падежа и притяжательных конструкций в очень разных языках (финское -nen, японское no, тюркское -ын, русский суффикс -н-; латинское окончание -is и такое же -is в грузинском языке тоже для родительного падежа); или na/ne/ma/me, участвующий в отрицательных частицах языков мира; или звук M, который часто встречается в местоимении «я» самых разных языков (min, minä, men, mình, меня, me и проч.).

Отрезвляющим фактором можно назвать японский язык. В нём (если не считать гигантского количества заимствований из китайского и английского языков) примерно столько же австрической лексики (япон. ME = вьетн. mắt «глаз», япон. TE = вьетн. tay «рука»), сколько алтайской, причём особенная близость — с корейскими древними диалектами (в числительных и базовой лексике). Исторически, антропологически предполагается, что японцы — выходцы с азиатского континента. Когда, будучи изолированными, они смогли получить долю австроазиатской и австронезийской лексики и грамматических особенностей из этих же языков? Почему язык, как губка, оказывался таким восприимчивым к лексике чужих языков сначала в доисторический период, потом — примерно с V по XV вв. нашей эры — настолько же восприимчивым к влиянию китайского языка, а ныне — английского? Достоверные ответы никто не даст.
О чём говорит этот факт? Только о том, что кроме родства языков и происхождения их из одного источника могут быть многочисленные факты заимствований, взаимовлияний; заимствуется даже такая базовая лексика, как числительные, и не только в древнее время, как в японском и корейском, но и в наше: в коми-пермяцком и вепсском языке числительные после десяти заимствованы из русского, а в ягнобском (потомок согдийского) из таджикского заимствованы почти все числительные. Кроме этого, адстрат, субстрат и суперстрат могут переплетаться очень причудливо, да ещё происходить для одного языка несколько раз. Поэтому и изоглоссы (общие языковые черты) могут всплывать самые неожиданные, и их не всегда можно объяснить общим происхождением.

Правда, если меня спросят, а сам я верю в существование таких макросемей и общих праязыков, я отвечу, что да, верю.

@темы: реконструкции, макросемьи, лингвистика, компаративистика, история языков, Лекции по лингвистике, Linguarium